С небольшим опозданием, но он первым учуял темную опасность, исходящую от лысого толстяка. Серьезную опасность. Настоящую. Раздутый живот под широким пиджаком… И правый карман оттопыривается…

Впрочем, в кармане лысого оказались сигареты.

Скользнув невыразительным взглядом по напряженным лицам, фэтсоу неторопливо раскурил дешевую вонючую сигарету.

— Хотите кофе? — спросил американец.

Предупредительность к пассажирам такого толка выработалась в нем еще в юные годы.

Романыч не ответил.

Сперва выпустил из ноздрей вонючий дым, брезгливо глянул на Катерину, только потом на Павлика:

— Куда летим?

— То есть, как это куда? — занервничал Павлик. — В Ганновер.

— И баба туда же?

— И баба.

— И ты? — спросил Романыч американца.

— А что? Есть выбор?

Романыч не ответил.

Мрачно курил. Столбик пепла упал на дорожку.

Наконец как бы очнулся и презрительно сунул окурок в пепельницу подлокотника. Оттуда еще долго тянуло дешевым дымом. С той же непонятной брезгливостью уставился на Катерину, но выбрал американца. «Передашь записку». Подумав, пояснил: «Бабам передашь, стюардессам. Жрут кофий за занавеской. Скажешь, у меня справедливые требования. А то самолет разнесу в пыль».

Произнося эти короткие, ужасные слова, Романыч как бы ненароком расстегнул широкий серый пиджак. Полы разошлись и все увидели, что полнота лысого фэтсоу в большой степени искусственная: живот был охвачен кожаным поясом, из специального кармана торчала ручка с кольцом — может, граната. И торчали какие-то подозрительные цилиндры и трубки, опутанные цветными проводами. И убедительно мигала на поясе зеленая лампочка.